Молния (molnija) wrote,
Молния
molnija

  • Mood:
  • Music:

Толстой-2

начало здесь
под катом семь страниц Ворда, кстати.
И будут упомянуты садизм и каннибализм. Так вот, на всякий пожарный, в двух словах и на пальцах теория: На оральной стадии подобные желания, которые выражаются в общении с грудью, которую то сосут, то кусают - норма развития ребенка. А дальше - нет.


Тот факт, что Толстой в пожилом возрасте тосковал по матери, свидетельствует о том. что он никогда по-настоящему не осознал ее смерть и до конца не смирился с этой ранней утратой, продолжая испытывать потребность в утраченном объекте. Стоит отметить, что в детстве о Толстом заботилась не только мать, но и другие женщины. Даже до ее смерти за ним ухаживали другие женщины, из которых следует особо выделить его кормилицу, крестьянку Авдотью Зябреву. В состоятельной помещичьей семье Толстого было принято содержать множество нянек и другой челяди. Однажды в преклонном возрасте, желая показать, насколько это было неестественно. Толстой сравнил свою мать с теми бесцельными молодыми людьми, которые берутся за изучение юриспруденции, лишь бы ничего не делать: «Лет через тридцать люди будут точно так же удивляться тому, что молодые люди поступают в юридическое училище, как мы сейчас удивляемся крепостничеству моей матери, которая была доброй, чувствительной, глубокой, но которая позволяла, чтобы ей прислуживало множество челяди, как тогда было принято». Обязательное для Толстого упоминание о материнских добродетелях едва ли может скрыть намек на то. что в данном случае он ее не одобряет. Вполне вероятно, что он прочитал одно из писем матери, в котором она выражает обеспокоенность из-за того, что занемогла кормилица старшего сына Николая, и выражает надежду на то. что в ближайшее время доктор позволит кормилице снова вернуться к Коко: «Мне это крайне необходимо, потому что она очень привязалась к ребенку и столь благонравна, что мне было бы тяжело расстаться с ней». Затем мать Толстого переходит к описанию погоды, своего милого английского парка, уроков итальянского и т. д. И ни слова о бедном Коко. по существу, единственном, кто действительно испытывает лишения.

В зрелом возрасте Толстой неодобрительно высказывался о замене настоящей матери другими женщинами, особенно в младенчестве. Например, в письме одному из своих почитателей 23 июня 1889 г.. т. е. в тот период, когда он мучительно работал над «Крейиеровой сонатой». Толстой утверждает, что «коллективное воспитание детей обществом» дурно, ибо нельзя допустить, чтобы «детей воспитывали не их собственные матери». Толстой открыто выражал враждебное отношение к женщинам (включая свою жену), которые сами не кормили грудью своих детей. На этот счет он придерживался того же мнения, что и Позднышев в «Крейцеровой сонате». Быть может, эта враждебность является отражением его подспудного отношения к матери, которая не кормила его грудью.

Можно было бы утверждать, что Толстой и впрямь злился на мать из-за того, что она не кормила его грудью и покинула его, когда умерла. Однако Толстой выражает свой гнев косвенно, адресуя его всем тем людям, которые бессознательно отмечены для него печатью несомненного сходства с матерью. Еще в детстве, когда о нем с материнским участием заботились разные женщины, он начал переносить свои чувства с одного объекта на другой. Гнев он перенес на свою угнетенную жену и мать своих детей, на некоторые вымышленные персонажи (например, на несчастную Анну Каренину) и даже на женщин в целом. Максим Горький был. возможно, ближе к истине, чем сам это сознавал, когда описывал женоненавистничество Толстого: «Его словно обидели давным-давно, и он не может ни простить, ни забыть».

Мы уже видели, что Толстой пытается завуалировать сексуальность своей матери. То обстоятельство, что она умерла, когда Толстой был еще совсем ребенком, придает ее образу черты особой целомудренности. Большинство русских мужчин не воздвигает своим матерям такой высокий пьедестал, на какой вознесена мать Толстого. Однако в то же время, судя по некоторым свидетельствам. Толстой упрекал ее за половые отношения.

Толстой ошибочно полагал, что его мать умерла вследствие родов. Перечисляя своих братьев и сестер в «Воспоминаниях». он добавляет после имени Машеньки придаточное предложение: «вследствие родов которой и умерла моя мать». Согласно Гусеву, это утверждение не может соответствовать действительности. Маша родилась 2 марта 1830 г.. а мать умерла 4 августа того же года. Пять месяцев разделяют два эти события.
В церковно-приходской книге причиной смерти названа «ли В церковно-приходской книге причиной смерти названа «лихорадка», однако один из очевидцев сообщает, что лихорадка продолжалась лишь несколько дней. По словам другого очевидца, мать Толстого получила травму головы в результате падения с качелей. Известно, что незадолго до смерти она страдала головной болью и у нее слегка помутилось сознание. Например, пытаясь читать, она держала книгу наоборот. Какой бы ни была точная с медицинской точки зрения причина смерти матери Толстого, ясно одно: Толстой заблуждался, когда утверждал, что его мать умерла вследствие родов.

Почему Толстой заблуждался — вопрос другой, и биограф Гусев им не заинтересовался. Впрочем, этот вопрос подходит скорое для психоаналитического исследования.
Мы помним, что Толстой также ошибочно полагал, что мать умерла, когда ему было полтора года. Приблизительно таким и был бы его возраст на момент смерти матери, если бы она действительно умерла вследствие родов. Таким образом, перед нами уже две ошибки, которые прекрасно согласуются между собой, но не с реальностью. Возникает вопрос общего характера: с какими психологическими намерениями могла быть допущена эта двойная неточность7 Сформулируем вопрос более определенно: зачем Толстому понадобилось подгонять время смерти своей матери к тем родам, которые произошли уже после его рождения?

Этот вопрос, в свою очередь, подводит нас к основной теме «Крейцеровой сонаты» — к сексуальности. Если бы Мария родилась в августе 1830 г. то мать Толстого должна была бы вступить в половые отношения с отцом Толстого (полагаю, никто не осмелится утверждать, что она могла вступить в связь с кем-то другим) за девять месяцев до этого события, то есть в конце 1829 г. Как раз в этот момент Толстой, по всей видимости, был еще грудным ребенком, и кормила его не мать, а кормилица. Иначе говоря, если принять за правду ошибочное утверждение Толстого, что его мать умерла вследствие родов, когда ему было 11/2 года, то за девять месяцев до ее смерти он должен был быть грудным ребенком. Возникает вопрос: почему, допуская такую неточность. Толстой связывает смерть своей «маменьки» с половыми отношениями между ней и мужем как раз в тот момент, когда она могла кормить грудью его, младенца Толстого?

Толстой создал ряд литературных персонажей, высказывающих сомнение в моральной допустимости половых отношений. Однако лишь Василий Позднышев подробно описывает чувство отвращения, которое охватывает его именно при мысли о том, что он вступал в половые сношения с женой в тот период, когда она кормила грудью. Иными словами, только Позднышев выступает за табу на сексуальные отношения с женой в пе риод после родов. И только Позднышев своими руками убивает жену. Обратимся к тому, как Толстой изображает это убийство.

Декорации, окружающие убийцу, намекают на материнство, на отношения между матерью и ребенком. Прежде чем добраться до своей жены, сгорающий от ревности Позднышев проходит через две детские комнаты (а ведь он мог бы пройти через гостиную, не рискуя потревожить детей). Он думает: «И вот! Пять человек детей, и она обнимает музыканта, оттого что у него красные губы! Нет. это не человек! Это сука, мерзкая сука! Рядом с комнатой детей, в любви к которым она притворялась всю свою жизнь». Она дурная мать, особенно для своего сына Баси: «Мой Вася! Он увидит, как музыкант целует его мать. Что сделается в его бедной душе? Да ей что!» Вспомним, что Позднышева тоже зовут Васей. Совпадение их имен способствует сочувственному отождествлению с сыном, которое придает в его восприятии жене черты материнского образа.

Вместе с тем Позднышеву ни разу не приходит в голову простая мысль, что. убивая свою жену, он лишает своих пятерых детей матери. Владимир Голынтейн замечает в этой связи: «Позднышев желает уничтожить секс, а на деле уничтожает мать». Любые идентификации с детьми носят сиюминутный и нарциссический характер. Когда грязное дело совершено и умирающая жена заявляет Позднышеву, что не отдаст ему детей, он не беспокоится о том. как дети себя чувствуют. Он мучительно пытается постичь весь ужас того, что он сделал с ней.

Сам акт убийства заранее просчитан. «Я бросился к ней. Все еще скрывая кинжал, чтобы он не мешал мне ударить ее в бок под грудью. Я выбрал это место с самого начала». По иронии судьбы, именно эта часть ее тела, обтянутая джерси, волновала Позднышева во время ухаживания перед свадьбой.
В этот момент Трухачевский (третья сторона в этой истории) после неудачной попытки остановить Позднышева в страхе бросается наутек (чтобы уже не возвратиться). Теперь путь к настоящей жертве свободен. Позднышев ударяет жену локтем в лицо, затем пытается задушить ее и, в конце концов, наносит ей кинжалом удар в бок: «Она схватилась обеими руками за мои руки, отдирая их от горла, и я как будто этого-то и ждал, изо всех сил ударил ее кинжалом в левый бок. ниже ребер».

После этого жена Позднышева умирает (в отличие от матери Хаджи-Мурата, которая получила ножевое ранение в ту же часть тела). Позднышев только что совершил отвратительное преступление, самое ужасное из всех, какие можно вообразить. Однако вся его супружеская жизнь вела к этому преступлению, ибо, по теории Позднышева. т. е. самого Толстого, половые отношения непременно приводят к насилию. Приступая к работе над повестью, Толстой с самого начала надеялся выразить идею того, что естественная развязка половых отношений — «убийство». В первом наброске повести Позднышев впоследствии говорит о себе в третьем лице: «Он убил свою жену, потому что любил се. И он не мог. не мог иначе». В другом варианте повести Позднышев рассказывает: «Да. сударь, если бы мужчины и женщины, мужья и жены любили друг друга лишь той животной любовью, о которой пишут в романах, они бы уже давно все перерезали друг друга».

Однако, судя по всему. Толстой полагал, что подобная развязка любви грозит скорее женщине, чем мужчине. Во фрагменте, озаглавленном «Женоубийца» и явно предвосхищающем «Крейцерову сонату», муж потрошит свою жену: «Весь потрох выпустил, сказывают». В первом наброске повести соответствующий пассаж выглядит следующим образом: «...ножом, кинжалом он выпустил кишки своей жене». В другом варианте этого пассажа в том же наброске Позднышев. решив застать врасплох жену и любовника, берется сначала за револьвер, однако, передумав, снимает со стены кинжал. Он держит кинжал изогнутым концом наружу, чтобы «вспороть живот с самого низу и выпустить кишки». Так он и поступает после того, как видит актера, проникающего к его жене через окно на балконе: «Я бросился к ней. вонзил кинжал ей в живот и потянул его вверх. Она сопротивлялась и схватила меня за руку. Я выхва тил кинжал руками. Хлынула кровь. Меня стало мутить от вида ее крови».
Ярость, с которой Позднышев обрушивается на тело своей жены, напоминает о гневе, который он, должно быть, испытывал когла-то к своей матери. Мелани Клейн считает, что характерной особенностью детского воображения на доэдиповой стадии является садистическое отношение к материнскому телу: «Основная цель субъекта сводится к намерению овладеть содержимым материнского тела и уничтожить его любым из подручных садистических средств». Подобный садизм доходит до желания смерти матери: «Если грудь фрустрирует младенца, то в воображении он нападает на грудь: если же он получает удовольствие от груди, то он испытывает к ней любовь и его воображение окрашивается тонами симпатии. Когда у него появляются агрессивные фантазии, он желает искусать и изорвать зубами свою мать и ее грудь или уничтожить мать иным образом».

«Наиболее важной особенностью этих деструктивных фантазий, равносильных желанию смерти, является уверенность младенца в том. что его желания воплощаются наяву; т. е. младенец чувствует, что он в действительности уничтожает объект благодаря деструктивным импульсам, и продолжает уничтожать его».
Толстой выстроил сюжет повести так. что Позднышев «в дей ствительности уничтожает» тело своей жены, свой материнский образ. Инфантильный и наделенный многими чертами своего автора персонаж Толстого исполняет то садистическое жела ние, которое для реального грудного ребенка остается лишь желанием. Как я уже говорил. Позднышев даже собирается ударить это олицетворение материнского образа ножом в бок «под грудью». В одном из вариантов повести нож заменен на пистолет, из которого Позднышев дважды стреляет жене в грудь. а когда приходит повидать ее на смертном одре, она лежит в расстегнутой, распахнутой сорочке с повязкой на груди.

Коль скоро деструктивная агрессия Позднышева нацелена прежде всего на грудь как существенную часть материнского образа, здесь, как и следовало ожидать, повествование изобилует образами орального характера. Ранее Позднышев называл женщин «лакомым кусочком», а половую связь представлял себе как каннибализм. В литографическом варианте повести он говорит о своей жене, как говорят лишь о чем-то съедобном: «Чужая жена лебедь, а своя собственная горькая полынь». Незадолго до убийства Позднышев застает жену дома с Трухачевским. однако они не предаются любви, а едят вместе («они ели и смеялись»). В этот миг он воображает, что его жена должна привлекать Трухачевского. несмотря на то что она «не первой свежести». — выражение, которое буквально означает несвежую пищу, мясо или овощи.
Прежде Позднышев обращал особое внимание на рот Трухачевского: «...помню, как он хрустел хрящем в котлетке и обхватывал жадно красными губами стакан с вином». Эти «красные губы» сквозной нитью проходят через все повествование. Они появляются уже в первом наброске, где Трухачевский выступает как анонимный персонаж и скорее актер, чем музыкант. В последней версии эти губы словно обретают самостоятельную жизнь и конкурируют с Позднышевым за право доступа к материнской грули. Они лишаются своего непристойного красного цвета только в тот момент, когда Позднышев угрожает убить Трухачевского: «...он побледнел... до губ».
Клейн пишет, что «...на орально-садистической стадии, которая следует за орально-сосущей стадией, ребенок проходит фазу каннибализма, с которой связано множество фантазий, замешанных на каннибализме. Несмотря на то что эти фантазии сосредоточены на поглощении материнской груди или всей матери, они. тем не менее, служат не только удовлетворению элементарного желания насытиться, но и удовлетворению деструктивных импульсов ребенка». Таким образом, говоря о том, что тело его жены «не первой свежести». Позднышев дает понять.что тело это «съедобно» в его восприятии и вместе с тем его слегка подташнивает от жены. В данном случае каннибализм и связанное с ним желание насытиться приобретают садистическую окраску. Ярче всего это проявляется в «Женоубийце», где литературный предшественник Позднышева выпускает «потроха» своей жене, ибо в русской кулинарии «потрохом», «потрохами» или «потрошками» называют съедобные внутренности животных (например, свиные или гусиные потроха).

В первом наброске повести яснее выражена мысль о том, что адюльтер — это все равно что делиться с кем-то материнским Молоком. Позднышев (в третьем лице) рассказывает о том, что Других мужчин влекло к его красавице жене, словно к молоку: «...Он-то знал, что множество людей добивалось тех удовольствий, которые он себе устраивал, включая интеллигентных людей, которые не только знали, что иногда очень приятно жить с женщиной, но чтобы получить это. вам не нужно проходить через всю суету и беспокойство супружеской жизни. Гораздо ведь приятнее собирать сливочки с того подоя».
Опорное слово в этом тексте — «подой». редкое областное выражение, родственное глаголу «доить» и существительному «доярка».

В начале повести причиной того, что жена Позднышева не кормила грудью своего первенца. Позднышев называет «кокетство» перед ним. Идея эта параноидальная, однако Позднышев последователен в своей паранойе и, в конце концов, повинуясь импульсам орального характера, нападает именно на грудь, мстит жене, ударяя ее ножом в грудь. Если бы жена кормила грудью ребенка или была беременна, она бы не стала устраивать «кокетство» с Трухачевскнм. Иными словами, если женщина, олицетворяющая для Позднышева материнский образ, кормит грудью ребенка, вместо того чтобы отдаваться похотливому взрослому мужчине, она не может вызвать у Позднышева злобу. Коротко говоря, если бы жена смогла оправдать параноидальные и регрессивные ожидания Позднышева. берущие начало в доэдиповой-стадии, то он не убил бы ее (а Толстой не имел бы сюжета).

Способ убийства не только указывает на желание Позднышева растерзать грудь и внутренности матери, но и подсказывает ответ на весьма важный вопрос: почему он столь враждебно настроен именно против полового акта7 Быть может, причина в том, что секс непременно влечет за собой уничтожение материнской груди и плоти? В конце концов, Позднышев чувствовал, что он «убивал» свою беременную жену всякий раз, когда овладевал ею.
Я подразумеваю форму орудия убийства и способ убийства. Кинжал — это длинный, заостренный предмет, который в данном случае находился в руках мужчины и проник в тело женщины. Кинжал представляется хрестоматийным «фаллическим символом» того рода, какие выявил Фрейд в «Толковании сновидений» и в последующих работах о сновидениях.
Однако это «фрейдовское» прочтение оправдано лишь отчасти, поскольку в данном случае все обстоит как раз наоборот. Позднышев (и Толстой) считают секс «убийством», а не убийство — «половым сношением». Различие довольно тонкое, неважное. Согласно Роберту Льюису Джексону, «фаллос (предположительно)» является «своего рода орудием убийства».
В данном случае (подразумеваемый) эрегированный пенис ассоциируется с орудием убийства, а не орудие убийства подразумевает эрегированный пенис. Подобная интерпретация символического значения подразумеваемого пениса позволяет понять, почему Позднышев уверен в том. что половой акт — это «убийство» женщины. Овладевая женщиной, мужчина убивает ее. потому что в момент полового возбуждения Позднышев чувствует, что пенис — это не просто половой орган, а орудие разрушения, которое корежит изнутри женское тело. Настоящее убийство, которое совершается в конце повести, последовательно доводит до крайности то преступление, которое, как кажется Позднышеву. он совершал всякий раз, когда овладевал женой.
Подобная интерпретация, несмотря на свою зеркальность, не противоречит традиционной фрейдовской образности и согласуется с клейнианской теорией: «На ранней стадии развития младенец мужского пола воспринимает свой пенис как орудие своего садизма». При нормальном развитии мужчина преодолевает идею деструктивное™ пениса:
«В процессе сексуальных отношений с любимым партнером в какой-то мере заявляют о себе младенческие агрессивные фантазии мужчины, заставлявшие его опасаться деструктивности своего пениса, и... если садистический импульс поддается контролю, то он стимулирует фантазии возмещения. Вследствие этого мужчина начинает воспринимать пенис как полезный и исцеляющий орган, который может доставить женщине удовольствие, благотворно воздействовать на ее пострадавшие гениталии и зачать ребенка в ее чреве. Счастливые и удовлетворяющие сексуальные отношения с женщиной убеждают мужчину в том. что пенис его обладает ценными свойствами, и вызывают у мужчины бессознательную уверенность в том, что стремление возместить женщине причиненный прежде ущерб увенчалось успехом. Это не только увеличивает его сексуальное наслаждение, его любовь и нежность к женщине, но и вызывает чувство благодарности и умиротворения». Однако именно этого и не произошло в случае Позднышева. поскольку его чувства к жене едва ли можно назвать «любовью и нежностью» или «благодарностью и умиротворением». Нет. он все еще продолжает мыслить как младенец, ему по-прежнему кажется, что он «убивает» свою жену всякий раз, когда смотрит на нее с вожделением, т. е. когда испытывает эрекцию. Точно так же самому Толстому казалось, что он «убивает» Соню всякий раз. когда вступает с ней в половые отношения.
В двух пассажах первого наброска повести Позднышев внушает читателю, что кровожадность у мужчины с легкостью сменяется половым возбуждением. В первом пассаже описываются действия Позднышева (о нем здесь говорится в третьем лице) после того, как он. вооружившись кинжалом, предвкушает, как он застанет жену с любовником:
«...Он вошел в ее комнату. Она была одна и спала. Увидав его. она воскликнула: — ах! — на какое-то мгновение он пожалел, что теперь не сдержал животное в себе, однако затем что-то встрепенулось в нем. Все это одно и то же. только с разных концов. Чувственность и убийство. Да. сударь!»
Эти строки перечеркнуты и заменены пассажем, в котором фигурирует другой продолговатый и заостренный предмет, на этот раз пистолет: «Поначалу схватив пистолет, он дал волю животным чувствам, но росло и другое животное чувство. Все это одно и то же. только с разных концов».
...
Выходит, что вожделение («которое мы называли любовью») и ненависть суть одно и то же. Скорее всего, рядовому читателю это покажется несколько эксцентричным, однако для обезумевшего отревности Позднышева и. вполне вероятно, для самого Толстого, который чувствовал, что совершает преступление всякий раз. когда вступает в половые отношения с женой, подобное ощущение — реальность. Толстой не относился бы столь враждебно к сексу, если бы не воспринимал мужскую сексуальность как выражение враждебности.

Между прочим, в данном случае взгляды Толстого обнаруживают некоторое сходство с феминизмом. В своей ненаучной и неистовой первой главе книги «Связь» Андреа Дворкин следующим образом толкует внутреннее содержание повести:
«В этой повести Толстой требует радикального изменения в обществе, прекращения половых связей, безоговорочного отказа от гинопида (истребления женщин), ибо. говорит он. если мы не хотим убивать женщин, мы должны прекратить иметь их». Дворкин, подобно Толстому, полагает, что гетеросексуальный контакт «убивает» женщину и представляет собой «гинопид». Эта идея н является источником ее неистовства: «Быть может. жизнь трагична, и Бог. которого нет. подчинил женщин мужчинам, чтобы те могли иметь нас...» Однако, несмотря нато что Дворкин хотелось бы использовать идею непременной враждебности мужской сексуальности (словечком «иметь» не исчерпывается связь) в интересах своего воинствующего феминизма, у Толстого были все же другие причины для женоненавистничества. Сходство позиций Дворкин и Толстого — это лишь случайное совпадение психопатологий: оба они. и русский женоненавистник, и американская феминистка, ослеплены идеей того.что секс наносит врел женскому телу.

Достаточно освободить любовь от секса, и проблема решена. В пассаже, который Толстой вычеркнул из третьего наброска. Позднышев говорит: «Такая любовь, эгоистическая и чувственная, это не любовь, а злоба, ненависть». Похоже, что как только появляются сексуальные чувства, любовь становится своей противоположностью, ненавистью.

Почемуже тогда просто не исключить секс из брака? Общеизвестно, что как раз за это и ратовал Толстой. Но только теперь нам стала известна еше одна причина этого: воздержание желательно, потому что половая связь, будучи агрессией фаллоса, чревата опасностью для материнского образа. Пусть даже человеческий род прекратится, лишь бы не причинить вред идеализированной матери. Такова, по нашему мнению, толстовская инфантильная философия секса.
Tags: психоанализ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments