Молния (molnija) wrote,
Молния
molnija

Николай Гумилев. «Карты»

У меня грипп, пойманный в поезде, температура, и потому я делаю то, что вроде как могу, в смысле развлекаюсь игрой, типа как в посте про Радзивила Черного - дергаю текст за ниточки, прикапываясь в фразам. Игра очень распространенная среди журналистов и подцепленная мною намного раньше гриппа еще в эпоху, когда была "Зорька" и кружки юнкоров.
Игра по мне, так очень милая, плохо только когда ее результаты, в принципе предварительные, предшествующие телодвижениям юнкора, выдают за окончательные - итоги диалога или личных розыскных мероприятий. Так вот, на всякий случай - считайте написанные курсивом примечания температурным бредом, я никого не спрашивала и ничего не проверяла.


Что селения наши убогие,
Все пространства и все времена!
У Отца есть обители многие.
Нам неведомы их имена.
Ф. Сологуб


Древние маги любили уходить из мира, погружаться в соседние сферы, говорить о тайнах с Люцифером и вступать в брак с ундинами и сильфидами. Современные — старательно подбирают крохи старого знания и полночью, в хмурой комнате, посреди каменного города вещими словами заклинаний призывают к своему магическому кругу духов бесформенных, страшных, но любимых за свою непостижимость.
Я при этих строчках думаю о проблеме, характерной для мегаполиса и передающейся по наследству - проблема связи отдельных кусков Вечности между собой и с обыденностью.

Волшебный и обольстительный огонь зажег Бодлер в своем искусственном раю, и, как ослепленные бабочки, полетели к нему жадные искатели мировых приключений. Правда, вслед за ними поспешили и ученые, чтобы, как назойливые мухи, испачкать все, к чему прикоснутся их липкие лапки. Восторги они называли галлюцинацией извращенного воображения.
Наверное, это пассаж про войны символистов вс акмеистов - кто правее.
Никто не слушал их перед светом Высшей правды существования иных вселенных и возможности для человека войти в новые, нездешние сады.
Еще бы, кому интересны чужие разборки. А сады, пожалуй, отсылка к каббале и "Пардес Римоним".
Виденья магов принадлежат областям нашего подсознательного я, астрального существования, чей центр, по старым книгам, — грудь, материя — кровь и душа — нервная сила.
Я центрист. Собственно, позиция автора.
Искусственный рай рождается скрытыми законами нашего тела, более мистического, чем это думают физиологи. И нам хочется наслаждений более тонких, более интеллектуальных, радующих своей насмешливой улыбкой небытия. Таким наслаждением являются карты, не игра в них, часто пошлая, часто страшная, нет, они сами, мир их уединенных взаимоотношений и их жизнь, прозрачная, как звон хрустальной пластинки.
Про физиологов - это, вероятно, пассаж в сторону ранних работ Фрейда.
Чтобы понять все, что я скажу сейчас, вспомните рисунки Обри Бердслея, его удивительную Саломею, сидящую в бальном платье перед изящным туалетным столиком, и аббата Фанфрелюша в замке Прекрасной Елены, перелистывающего партитуру Вагнера.
Ну точно, выше про Фрейда и либидо. Скандальный Обри, эпатировавший публику слухами о гомосексуализме и соблазнении собственной сестры, был на слуху еще долгое время после смерти. И в свое время не примерял к нему теории Профессора, пожалуй, только ленивый.
Этими певучими гротесками, очаровательными несообразностями художник хотел рассказать людям то, что не может быть рассказано.
Кажется мне, что Гумилев восхищался иллюстрациями Обри к книге Томаса Мэлори "Смерть Артура". Ну вот чудится мне намек в упоминании Вагнера на его "Парсифаля". А не упоминать впрямую - бон тон, см ниже:
И всякий, знающий сложное искусство приближений, угадываний и намеков, радостно улыбнется этим смеющимся тайнам и взглянет нежным взором на портрет Обри Бердслея, как странник, который на чужбине случайно услышал родной язык.

Тот же способ подсказывания и намека я возьму для моей causerie(1) о картах.
Оживившись*
А этот Гумилев в каком-нибудь ордене или хотя бы масонах состоял? Ну, кроме "цеха поэтов".
Задумчиво*
Ну или чем они, собственно, занимались там... с такими то пассажами.

Карты, их гармоничные линии и строго обдуманные цвета, ничего не говорят нам о прошлом, не владеют чарой атавистических воспоминаний; к будущему человечества и нашего сознания они так же великолепно равнодушны. Они живут теперь же, когда о них думают, особой жизнью, по своим, свойственным только им, законам. И для того, чтобы рассказать эти законы, мне придется перевести их на язык человеческих чувств и представлений. Они много потеряют от этого, но, если кто-нибудь не поленится и в ненастный осенний день раскроет ломберный стол и, разбросав по нему в беспорядке карты, начнет вдумываться в определенную физиономию каждой, я надеюсь, что он поймет их странное несложное бытие.
Судя по этому абзацу и по стихотворению (ссылка в конце) для поэта мир карт был... супом, вторым и компотом в одной миске. И оттого абсолютно несьедобным. Карты как пропуск в Вечность, карты как баловство зависимого существа, карты как цельная и самостоятельная идея и карты как отражение собственной географии Вечности. Не-е, это несьедобно!

Чисто в строчку, о творчестве Бердслея:

Бердслей не стремился к документально точному воспроизведению средневековой атрибутики: пейзажи его условны, произрастающие на полях и в лесах деревья и цветы откровенно фантастичны. То же можно сказать и об одежде героев. В общем, во главу угла была поставлена самодовлеющая декоративность, которой подчинялось решительно все.

В <«Смерти Артура»> уже в полной мере проявились главнейшие особенности стиля Обри Винсента Бердслея. В рисунках его лишь два цвета: черный и белый. Градации серых полутонов отсутствуют — это как «да» и «нет», как «свет» и «тьма», третьего не дано. Сплошная черная заливка в контрасте с белыми плоскостями удивительно декоративна, поэтому-то персонажи рисунков Бердслея выглядят несколько плоскими, ибо выявляющую объем штриховку художник не использует. И все же современники видели в Бердслее продолжателя традиций классических мастеров графики. Его друг и издатель Джон Лейн, опубликовавший на рубеже XIX и XX веков две книги о Бердслее, писал, что он «двинул искусство черного и белого дальше, чем кто бы то ни было со времен Альбрехта Дюрера».

Обри Винсент Бердслей воспринимал книгу как нечто цельное, где шрифт, иллюстрации, орнамент, раскладка полос активно взаимодействуют. Настоящего искусства книги без этого быть не может. (Надо сказать, что крупные мастера, например Илья Ефимович Репин, подчас занимавшиеся иллюстрированием, художниками книги не были.)


Тузы — это солнца карточного неба. Черной мудростью мудрый пиковый и надменный трефовый владеют ночью; день принадлежит царственно-веселому бубновому и пронизанному вещей любовью червонному.
Это деление на четыре категории должно быть связано именно с артурианой, вот только я не соображаю, как. У вас есть идеи?!
А к вышеупомянутой каббале вполне прикладывается, если мы говорим о червях - чашах, пиках-посохах, бубях-пентаклях (ну да, точно, царственный - материальный).

Все четыре короля рождены под их влиянием и сохраняют отличительные черты своих повелителей; но они потеряли способность светиться собственным светом, для своего проявления они прибегают к сношениям с картами низшего порядка, они унижаются до эмоций: посмотрите, как пиковый бросает украдкой недовольные взоры на шаловливого юркого мальчишку, своего валета; трефовый упал еще ниже: он тяготеет к бессмысленно-добрым восьмеркам и неуклюжим девяткам. Короли бубновый и червонный стоят много выше, но все же и на них заметна печать оскудения.
Тут и дальше личная интерпретация значений или привязанная к артуриане, оставлю без комментариев. Вспомнила про покер по Берну и густо покраснела
Дамы, эта вечная женственность, которая есть даже в нездешних мирах, влюблены в заносчивого, дерзкого бубнового валета, каждая сообразно своей индивидуальности. Пиковая обнимает его своими смуглыми худыми руками, и поцелуй змеиных губ жжет, как раскаленный уголек. Трефовая легким знаком приказывает ему приблизится.

Бубновая, гордая châtelaine(2), раздувает свои выточенные нервные ноздри и ждет, скрывая любовь и ревность.

И стыдливая червонная счастлива от одной близости этого надменного мальчишки.

Юркий пиковый, положительный трефовый, избалованный бубновый и скверно-развратный червонный — таков мир валетов, мир попоек, драк и жестоких шалостей. Они любят издеваться и бросать нечистоты туда, в нижние ряды карт.

Там, внизу, уже нет жизни, есть только смутное растительное прозябание, бытие цифр, облеченных в одежду знаков. Но личность проглядывает и там. Один мой приятель обратил мое внимание, что пятерка имеет злое выражение. Я пригляделся к ним и заметил то же самое. Если когда-нибудь будет революция знаков против цифр, в этом, наверно, окажутся виновными пятерки.

Из двоек таинственна только пиковая, хорошо знакомая любителям покера.

1. беседы (фр.)
2. владелица замка (фр.)


И еще его стихотворение про карты и Вечность, чтобы два раза не вставать. Только сам стих уже совсем конкретно иллюстрация к проекту "Зависимости".
Tags: Таро
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments